Трагичная судьба жены великого писателя

Софья Толстая была прекрасно образованной барышней, привыкшей к выездам в свет, игре на рояле, гостям. А супруг запер её на девятнадцать лет в Ясной Поляне, в своем родовом имении. При этом Софья Андреевна как и все женщины того времени, рожала «по ребенку в год». Всего она родила тринадцать детей, пять из которых умерли в детстве. Из-за воспаления молочных желез ей было трудно кормить, она все равно это делала, прежде всего по настоянию супруга, который не признавал кормилиц.

Когда Толстому перевалило за 60 лет, у писателя случился духовный кризис и желание переосмыслить свою жизнь. Лев Николаевич внезапно пришел к выводу, что все излишества и преимущества высшего класса – зло! Однако на беду ни жена, ни большинство детей не смогли согласиться с ним в этом. Старшая дочь Татьяна, талантливая художница, мечтала о выездах в свет, принимала у себя творческую элиту. Только дочь Мария пошла за отцом, став настоящим аскетом. Девушка спала на досках, не ела мяса, день и ночь тяжело работала… Когда в 1906 году она скончалась от воспаления легких, это стало огромным ударом для отца. Лишь она понимала, когда Толстой в сердцах говорил:

— Очень тяжело в семье. Не могу сочувствовать им! Все радости детей: экзамен, успехи света, музыка, обстановка — все это считаю несчастьем и злом для них!

А создателем и средоточием этого «зла» была Софья Андреевна, на которой лежали все хозяйственные заботы. Она с радостью создавала уют, чем вызывала раздражение мужа.

«Он ждал от меня, бедный, милый муж мой, того духовного единения, которое было почти невозможно при моей материальной жизни и заботах, от которых уйти было невозможно и некуда, — писала она позже в своих мемуарах. Я не сумела бы разделить его духовную жизнь на словах, а привнести ее в жизнь, сломить ее, волоча за собой целую большую семью, было немыслимо, да и непосильно!» 

Не говоря уже о том, что Толстая вырастила столько детей, она очень серьезно помогала супругу и в творчестве, переписывая от руки черновики его произведений (тысячи страниц), ведя переговоры с издателями.

Отношения Льва Толстого и Софьи Берс с самого начала были непростыми. 

Вся жизнь молодого Толстого проходила в выработке строгих правил поведения, в стихийном уклонении от них и упорной борьбе с личными недостатками. Только один порок он не может преодолеть — сладострастие. Возможно, поклонники творчества великого писателя не узнали бы о многочисленных его пристрастиях к женскому полу — Колошиной, Молоствовой, Оболенской, Арсеньевой, Тютчевой, Свербеевой, Щербатовой, Чичериной, Олсуфьевой, Ребиндер, сестер Львовых. Но он настойчиво заносил в дневник подробности своих любовных побед.

В Ясную Поляну Толстой вернулся полный чувственных порывов. “Это уже не темперамент, а привычка разврата”, — записал он по приезде. “Похоть ужасная, доходящая до физической болезни. Шлялся по саду со смутной, сладострастной надеждой поймать кого-то в кусту. Ничто мне так не мешает работать

Именно в этот момент он встречает юную Соню. Прежде чем венчаться, он хотел, чтобы у них не было никаких секретов друг от друга.

У Сони от мужа не было никаких тайн, — она была чиста, как ангел. Зато у Льва Николаевича их было предостаточно. И тут он совершил роковую ошибку, предопределившую ход дальнейших семейных отношений. Толстой дал невесте прочесть дневники, в которых описывал все свои похождения, страсти и увлечения. Для девушки эти откровения стали настоящим шоком.

Только мать смогла убедить Соню не отказываться от брака, постаралась объяснить ей, что у всех мужчин в возрасте Льва Николаевича есть прошлое, просто, они его благоразумно скрывают от своих невест. Соня решила, что любит Льва Николаевича достаточно сильно, чтобы простить ему все, и, в том числе, дворовую крестьянку Аксинью, которая на тот момент ждала от графа ребенка. 

Близкие отношения супругов сразу не сложились, первая запись молодого мужа в дневнике наутро: «Не то!»

Всю свою жизнь Софья вела дневники. Вот несколько цитат из них:

«Сейчас 2 часа ночи, я все переписывала. Ужасно скучная и тяжелая работа, потому что, наверное, то, что написано мною сегодня, — завтра все перечеркнется и будет переписано Львом Николаевичем вновь. Какое у него терпение и трудолюбие — это поразительно!»

«<…> Вчера вечером меня поразил разговор Л. Н. о женском вопросе. Он и вчера, и всегда против свободы и так называемой равноправности женщины; вчера же он вдруг высказал, что у женщины, каким бы делом она ни занималась: учительством, медициной, искусством, — у ней одна цель: половая любовь. Как она ее добьется, так все ее занятия летят пра­хом.
     Я возмутилась страшно таким мнением и стала упрекать Льву Нико­лае­вичу за его этот вечный циничный, столько заставивший меня стра­дать взгляд на женщин. Я ему сказала, что он потому так смотрел на жен­щин, что до 34 лет не знал близко ни одной порядочной жен­щины. И то отсутствие дружбы, симпатии душ, а не тел, то равнодуш­ное отношение к моей духовной и внутренней жизни, которое так мучает и огорчает меня до сих пор, которое так сильно обнажилось и уяснилось мне с годами, — то и испортило мне жизнь и заставило разочароваться и меньше любить теперь моего мужа».

«<…> В душе моей происходит борьба: страстное желание ехать в Петербург на Вагнера и другие концерты и боязнь огорчить Льва Николаевича и взять на свою совесть это огорчение. Ночью я плакала от того тяжелого положения несвободы, которое меня тяготит все больше и больше. Фактически я, конечно, свободна: у меня деньги, лошади, платья — все есть; уложилась, села и поехала. Я свободна читать корректуры, покупать яблоки Л. Н., шить платья Саше и блузы мужу, фотографировать его же во всех видах, заказывать обед, вести дела своей семьи — свободна есть, спать, молчать и покоряться. Но я не свободна думать по-своему, любить то и тех, кого и что избрала сама, идти и ехать, где мне интересно и умственно хорошо; не свободна заниматься музыкой, не свободна изгнать из моего дома тех бесчислен­ных, ненужных, скучных и часто очень дурных людей, а принимать хоро­­ших, талантливых, умных и интересных. Нам в доме не нужны подоб­ные люди — с ними надо считаться и стать на равную ногу; а у нас любят порабощать и поучать…
     И мне не весело, а трудно жить… И не то слово я употребила: весело, этого мне не надо, мне нужно жить содержательно, спокойно, а я живу нервно, трудно и малосодержательно».