Откуда у женщин, переживших насилие, ложный стыд за то, что с ними сделали? Это чувство еще можно объяснить, если девушка росла в суровых пуританских традициях горного аула, иранской деревушки или цыганского табора, где от ее «девичьей чести» зависит вся ее дальнейшая жизнь.

Но почему в нашем обществе, где о сексе говорят на каждом углу, не испытывая интимного стыда, начиная едва ли не с младшей школы, тему сексуального насилия до сих пор поднимают священным шепотом? 

Почему признаться в пережитом изнасиловании большинству кажется более постыдным, чем хвастаться добровольными сексуальными похождениями, изменами, ловко провернутыми обманами и вероломным предательством? Если уж чего и стыдиться — так это половой невоздержанности, которая и толкает на совершение сексуального насилия. Стыдиться совершить насилие. Стыдиться изменять любимым. Но об этом говорят во всеуслышание, цинично и с бравадой. У всех на виду выскочки, ищущие сомнительной славы. А правдивые истории тех, чьи души рвутся на части от невысказанной боли, тонут во лжи и всеобщем равнодушии. 

Я общалась со многими женщинами, которые пережили эту трагедию в своей жизни. Некоторые годами не выходили из депрессии, другие сходили с ума в прямом смысле этого слова. Я всегда была уверена, что пережить сексуальное насилие —  это приговор для психики и гарантированный крест на всей дальнейшей жизни. К тому же, я никогда не думала, что когда-нибудь это произойдет со мной. Я вообще всегда была уверена, что такая, как я, не будет интересна мужчине даже шутки ради —  огромное «спасибо» школе за убитую самооценку. 

Для 21 года я, пожалуй, слишком много доверяла людям и легкомысленно относилась жизни. Когда меня пригласил на съемки фильма мужчина, живший со мной в одном доме, это не вызвало во мне никаких подозрений. У меня было много планов на творческую жизнь, и предложенная роль в фильме казалась мне огромной удачей! Итак, мне 21, я начинающая актриса с космическими амбициями, мне все нипочем и я на «ты» со всем миром. Я еду в другой город пробоваться на роль. Еду с человеком, которого едва знаю. 

Все происходит настолько неожиданно, что я не успеваю ничего сообразить, и все, что я могу из-за шока  это плакать и просить отпустить меня. Лезть в драку со шкафом весом 100 кг для меня, мелкой и хрупкой девчонки, было бы равнозначно приговору, поэтому… я просто замерла и ждала, пока все закончится. Слёзы, истерика, на следующий день,полный упадок сил и лишь одно желание —  поскорее выбраться из запертой комнаты и уехать домой. 

Я дома. Что дальше? А дальше все своим чередом. Никаких чувств, никакой боли — словно все, что было, осталось за чертой того города.

Все, что меня на тот момент заботило —  предстоящий спектакль, риск забеременеть и… чтобы не узнали родители и парень. 

Родители не поймут, не поверят, обвинят во всех смертных грехах, будто я сама не знаю о своей ошибке. Мне казалось, что парень также мне не поверит, уйдет от меня. Вот все, чего я боялась —  потери близких и возможного аборта. Но никаких ярко выраженных флэшбеков, фобий, панических атак и прочих признаков ПТСР. Леденящий страх пробирал меня только тогда, когда я видела насильника где-то в городе, не могла связать двух слов, когда он пытался заговорить, перебегала на другую сторону улицы, едва завидев его. 

В полицию первый месяц не могла заставить себя обратиться — боялась, что узнают родители и парень. Позже, конечно, нашла в себе силы признаться во всем, но поезд, что называется, уже ушел. 

“Эмоции к делу не пришьешь”, как говаривал следователь из “Ворошиловского стрелка”.

 Три года я корила и ненавидела себя за то, что не чувствовала ничего, похожего на посттравматический синдром. Меня не мучили кошмары, я жила своей обычной жизнью, я стала осторожнее с мужчинами, но не до паранойи, которая, как мне казалось, просто обязана быть у девушек в моей ситуации. Казалось бы — живи дальше и радуйся! Но именно осознание своей нетравмированности после случившегося заставило меня жить в постоянно нарастающем чувстве вины за свою нормальную полноценную жизнь. 

Я маниакально коллекционировала истории других жертв насилия и сравнивала их со своими, тщетно пытаясь найти женщин с такой же нормальной жизнью после. Но нет, не нашла ни одной. Все примерно по одному сценарию — депрессия, кошмары, страх перед сексом и мужчинами. Я все чаще стала задумываться, что со мной что-то не так. Я мало боюсь, мало страдаю, живу прекрасной жизнью, в то время как другие девушки находятся на грани безумия. 

ОТРЯХНУЛАСЬ И ПОШЛА, шлюха, грязная, грязная, грязная! Недостойная! Эти мерзкие слова звенели в моей голове, как сталь, воруя мою радость, покой, сон и желание жить. 

Я накрутила себя настолько, что в каждой проходящей женщине стала видеть жертву насилия, которая то ли осуждает меня, то ли просит о помощи. Стала видеть их во сне. Они, страдавшие, сходившие с ума — они все нормальные, нормальные, НОРМАЛЬНЫЕ! Одна ты — отряхнулась и пошла! У меня появилась склонность к самоповреждению — я резала, колола и жгла себе руки. Лечилась в ПНД, но все вернулось с удвоенной силой сразу после прекращения приема таблеток. Стала часто пить, но собственной волей и с поддержкой любимого человека, к счастью, не скатилась дальше в алкоголизм. 

Я никогда не стыдилась сказать о случившемся. Но я долго стыдилась своих румяных щек, блестящих жизнью глаз и жизнерадостного темперамента, которым, как мне всегда казалось, нет места после таких ситуаций. 

А может, я не одна такая — отряхнувшаяся и пошедшая дальше? Что, если женщинам кто-то когда-то сказал, как именно они должны страдать, и многие просто пытаются соответствовать навязанному шаблону, чтобы не быть отвергнутыми и обвиненными во лжи? Бросайте в меня камни, но я ни за что не поверю, что я единственная, кто не испытывала ничего похожего на те чувства, о которых все как на подбор пишут в “я не боюсь сказать”, а также транслируют в фильмах, книгах, спектаклях. Кто придумал, что надо долго страдать и стыдиться пережитого, словно смертного греха? Пусть стыдится насильник. Это он грязен, это себя он опозорил, а не тех, кто попали под его мерзкую лапу.

В жизни много бывает событий, способных нанести глубокую психотравму, даже, не побоюсь сказать — похуже. Например, можно пережить войну, терракт, стать инвалидом или с огромным трудом вылечиться от смертельной болезни. И общество сделает вас героем. А тех, кто пережили изнасилование и «посмели» не похоронить себя живьем в тяжелых воспоминаниях, стыдят и скептически обфыркивают. Что за чертов заговор всеобщего принудительного страдания? С каких пор “отряхнуться и пойти” стало более постыдным, чем совершить изнасилование? 

Я ненавижу то, что мы, девушки, должны отрицать свои чувства и подгонять свои истории под единый формат — одинаково страдать и мучиться годами, одинаково бояться мужчин, комплиментов и яркой одежды, одинаково трагически замкнуться в себе, чтобы нам, возможно, поверили. Но вероятнее всего, они же первыми и скажут — “а что тут такого, жизнь-то продолжается, да и вообще относись ко всему проще”. Общество, что с тобой не так?!